Живой Пушкин

В раннем детстве он был увальнем, ленивым и малоподвижным, приводившим в отчаяние своих светских родителей. Его насильно заставляли бегать и играть со сверстниками, «с трудом побеждая и леность его и молчаливость». Мать будущего поэта, вспыльчивая «красавица-креолка», недовольная неуклюжестью и рассеянностью мальчика, изобретала для него наказания изысканные. Так, чтобы отучить его от двух привычек — тереть ладони одну о другую и терять носовые платки — она придумала следующее: завязывала ему руки на целый день и пришивала носовой платок к его курточке и в таком наряде заставляла выходить к гостям. Подобными мерами старались приучить Пушкина-ребенка, к светским манерам, развить в нем живость и общительность. Но мальчик при всяком удобном случае убегал из гостиной в детскую, к няне или к бабушке.

Он рос в семье нелюбимым; в детстве еще между ним и родителями возникла та сухость отношений, которая продолжалась до конца его жизни.

Его заставляли быть любезным, «светским ребенком», но он и в детстве не терпел насилия, которое только пробуждало в нем гнев и досаду. Он хотел все делать по-своему. Однажды на прогулке он, «незамеченный никем, отстал от общества и преспокойно уселся посреди улицы. Сидел он до тех пор, пока не заметил, что из одного дома кто-то смотрит на него и смеется. — Ну, нечего скалить зубы! — сказал он с досадой и отправился домой».

Замкнутый, молчаливый увалень, бегающий от гостей, «рохля и замарашка», теряющий носовые платки, — вот что мы узнаем о маленьком поэте. Внутренний мир ребенка был скрыт от глаз окружавших его, ценивших даже в детях лоск светской внешности.

— «Саша был большой увалень и дикарь, — вспоминала о нем старушка Янькова, — кудрявый мальчик… со смуглым личиком, не скажу, чтобы слишком приглядным, но с очень живыми глазами, из которых искры так и сыпались…»

Семи лет Пушкин впервые попал в подмосковное имение бабушки. Здесь характер его резко изменился: сонливость и неповоротливость сменились живостью, резвой шаловливостью, переходившей в необузданность. Родители теперь уже приходили в отчаяние от его шалостей, резко сменявшихся капризной угрюмостью. Даже добрая бабушка, Марья Алексеевна, Ганнибал, говаривала про своего любимца: — «Не знаю, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умен и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда урок свой сдаст порядком: то его не расшевелишь, не прогонишь играть с детьми, то вдруг так развернется и расходится, что его ничем не уймешь: из одной крайности в другую бросается, нет у него середины».

Еще ребенком был он самолюбив, не выносил ни малейшей насмешки над собой; если кто-нибудь посмеется над ним, «он весь покраснеет, губу надует, уйдет в свой угол и во весь вечер его со стула никто тогда не стащит».

В родительском доме, среди разговоров светских знакомых и литературных друзей отца, в кругу, где ценились находчивость, эпиграммы, французские каламбуры, выросло и остроумие Пушкина, о котором сохранилось множество (порою невероятных) анекдотов. Один из них передал сам Пушкин своему другу П. В. Нащокину.

«Семейство Пушкиных жило в деревне. С ними жила одна родственница, какая-то двоюродная или троюродная сестра Пушкина, девушка молодая и сумасшедшая. Ее держали в особой комнате. Пушкиным присоветовали, что ее можно вылечить испугом. Раз Пушкин-ребенок гулял по роще. Он любил гулять, воображая себя богатырем, расхаживая по роще и палкой сбивая верхушки растений. Возвращаясь домой после одной из прогулок, на дворе он встречает свою сумасшедшую сестру, растрепанную, в белом платье, взволнованную. Она выбежала, из своей комнаты. Увидя Пушкина, она подбегает к нему и кричит: — Mon frère, on me prend pour un incendie! — Дело в том, что для испуга к ней в окошко провели кишку пожарной трубы и стали поливать ее водою. Пушкин, видно знавший это, спокойно и с любезностью начал уверять ее, что ее сочли не за пожар, а за цветок, что цветы также поливают».

Посещение гостиных и танцевальных классов известного в то время учителя танцев Иогеля, по мнению родителей Пушкина, должно было довершить его светское воспитание. Для дальнейшего образования было решено поместить его в Царскосельский лицей, только что учрежденный «исключительно для юношества благородного происхождения… особенно предназначенного к важным частям службы государственной».

B лицей Пушкин поступил двенадцати лет. И. И. Пущин — будущий друг поэта, — впервые увидевший его на приемном экзамене, говорит, что это был — «живой мальчик, курчавый, быстроглазый».

Волосы Пушкина в детстве были светло-русыми. Об этом он говорит сам во французском стихотворении, рисуя свою внешность: «Стан мой с высоким не может быть в уровень; я свеж лицом, волосы мои белокуры, а голова курчавая… Настоящий демон в шалостях, настоящая обезьяна по виду, я большой ветреник — и даже чересчур — по чести, таков Пушкин». Позднее белокурые волосы Пушкина, посмуглели. И, вероятно, вспоминая о более поздних лицейских годах, барон Корф говорил, что еще в лицее волосы Пушкина были темно-русыми.

Существует портрет Пушкина, самый ранний из дошедших до нас, гравюра Гейтмана. Пушкин в возрасте двенадцати—четырнадцати лет изображен в рубашке с открытой шеей, с темными курчавыми волосами. Этот портрет был приложен к изданию «Кавказского пленника» (1822 г.). Сам Пушкин по поводу этого портрета тогда заметил, что он «мастерски литографирован, но не знаю, похож ли».

«Несомненные признаки возмужалости лицеистов», как пишет биограф Пушкина, ускорили срок первого выпуска Царскосельского лицея. 9 июня 1817 года в лицее состоялся торжественный акт. Пушкин, кончивший курс одним из последних, был причислен к коллегии иностранных дел в чине коллежского секретаря. Не надолго съездил он в деревню, в Михайловское, где сначала обрадовался русской бане, клубнике и т. п., но где все это ему быстро надоело. Вырвавшись из «лицейского заточения», Пушкин жадно спешил изведать все очарования и соблазны жизни.

В Кишиневе Пушкин, по его собственному признанию, «пропадал от тоски, скуки и нищеты». Это выражение можно поставить эпиграфом к описанию жизни поэта на юге. В эти годы тоски и скуки Пушкин, — по словам Липранди, — стал каким-то задорным, «вспыльчивым иногда, до исступления». Он обнаруживал «неограниченное самолюбие» и «самоуверенность». И в Кишиневе и в Одессе Пушкин жил рассеянной жизнью. Большую часть дня он проводил где-нибудь в обществе, «возвращаясь к себе ночевать, и то не всегда, и проводя дома только утреннее время за книгами и письмами». Уединенные часы творческих трудов Пушкина были, конечно, скрыты от глаз большинства тех, кто с ним встречался. И большинство (за редкими исключениями) видели в нем светского человека, доброго приятеля, повесу, веселого собутыльника, рассыпающего эпиграммы.

Горчаков, увидевший (в 1820 году) Пушкина в кишиневском театре, рассказывает следующее: «В числе многих особенно обратил мое внимание вошедший молодой человек, небольшого роста, но довольно плечистый и сильный, с быстрым наблюдательным взором, необыкновенно живой в своих приемах, часто смеющийся в избытке непринужденной веселости, и вдруг неожиданно переходящий к думе, возбуждающей участие. Очерки лица его были неправильны и некрасивы, но выражение думы до того было увлекательно, что невольно хотелось спросить: что с тобой? какая грусть мрачит твою душу? Одежду (Пушкина) составляли черный фрак, застегнутый на все пуговицы, и такого же цвета шаровары».

В зарисовке Горчакова мы видим Пушкина-дэнди он еще недавно приехал из длинную палку с крючком на конце, подобную тем, какие носят степные пастухи.

Красную феску носил Пушкин и в Михайловском. Впрочем, «восточные костюмы» в Михайловской глуши скоро были заменены другими. По рассказу михайловского старика-крестьянина, Пушкин «ходил эдак чудно: красная рубашка на нем кушаком повязана, штаны широкие, белая шляпа на голове; волос не стриг, ногтей не стриг, бороды не брил — подстрижет эдак макушечку и ходит. Палка у него завсегда железная в руках, девять фунтов весу; уйдет в поля, палку кверху бросает, ловит ее налету, словно тамбур-мажор». В таком костюме Пушкин хаживал на ярмарку в Святогорский монастырь, где вмешивался в толпу нищих и слепцов.

Впрочем, следует заметить, что причудливость в одежде, помимо оригинальничанья, свойственного молодому Пушкину, проистекала до некоторой степени из его бедности, «В ссылке Пушкин все время терпел недостаток в деньгах. Его кишиневский начальник, генерал Инзов, ходатайствуя о скорейшей высылке жалованья ссыльному поэту, писал: «Пушкин, лишившись жалованья и не имея пособий от родителя, при всем возможном от меня вспомоществовании, терпит однакож иногда некоторый недостаток в приличном одеянии».

Таким образом, маскарадные костюмы Пушкина объясняются и его безденежьем.

В одном из писем к брату Пушкин писал: «Если средства не позволяют тебе блистать в свете, не думай скрывать своих лишений; лучше держись другой крайности: цинизмом в наготе его можно внушить к себе уважение и привлечь легкомысленную толпу». В этом же письме Пушкин советовал брату не брать взаймы. Но, как известно, сам поэт этому совету не следовал.

Тогда в большом ходу (особенно в военном обществе) была карточная игра. В Кишиневе, «пропадая от бедности», Пушкин пристрастился к картам и потом, — пишет Бартенев, — во всю жизнь не мог отстать от этой страсти". «Она разжигалась в нем надеждою и вероятностью внезапного большого выигрыша… Играть Пушкин начал, кажется, еще в лицее, Но скучная, порою, жизнь в Кишиневе сама подводила его к карточному столу».

Все знавшие Пушкина свидетельствуют о его неровности в обращении. — «Он был очень неровен в обращении — вспоминает воспетая им А. П. Керн, — то шумно весел, то грустен, то робок, то дерзок, то нескончаемо любезен, то томительно скучен, и нельзя было угадать, в каком он будет расположении духа через минуту… Вообще же надо сказать, что он не умел скрывать своих чувств, выражал их всегда искренно и был неописанно хорош, когда что-нибудь приятное волновало его… Когда же он решался быть любезным, то ничего не могло сравниться с блеском, остротой и увлекательностью его речи». Это — свидетельство женщины, увлеченной Пушкиным. По словам брата поэта, «женщинам Пушкин нравился; он бывал с ними необыкновенно увлекателен и внушил не одну страсть на веку своем. Когда он кокетничал с женщиною или когда был действительно ею занят, разговор его становился необыкновенно заманчив. Должно заметить, что редко можно встретить человека, который бы объяснялся так вяло и так несносно, как Пушкин, когда предмет разговора не занимал его. Но он становился блестяще красноречив, когда дело шло о чем-нибудь близком его душе… О поэзии и литературе Пушкин говорить вообще не любил, а с женщинами никогда не касался до сего предмета. Многие из них… и не подозревали в нем поэта».

Женщин знал Пушкин, — по выражению его приятеля Вульфа, — «как никто». «Не пользуясь никакими наружными преимуществами, всегда имеющими большое влияние на прекрасный пол, одним блестящим своим умом он приобретает благосклонность оного».

Вульфу довелось о многом беседовать с Пушкиным — «про современные события, про литературу, про женщин, любовь и прочее» и, характеризуя в своем дневнике Пушкина, как собеседника, он пишет: «Пушкин говорит очень хорошо; пылкий проницательный ум обнимает быстро предметы; но эти же самые качества причиною, что его суждения о вещах иногда поверхностны и односторонни». Не забудем, что Вульф, по определению Пушкина, «филистер», и не ему было по силам судить об уме Пушкина. С Вульфом Пушкин держался по-приятельски откровенно, но едва ли «открывал — ему свою душу». Пушкин хорошо знал, с кем на каком языке надо разговаривать. Главной темой разговоров Пушкина с Вульфом была «наука страсти нежной». Сестры Вульфа прозвали Пушкина Мефистофелем, а самого Вульфа — Фаустом. Вульф, как он признается в дневнике, был «напитан мнениями Пушкина и его образом обращения с женщинами». В отражении Вульфа это — «по методе Мефистофеля» — значило: занять воображение женщины «сладострастными картинами; женщины, вкусив однажды этого соблазнительного плода, впадают во власть того», который их им питает, и «теряют ко всему другому вкус: им кажется все пошлым и вялым после языка чувственности».

Сам Вульф, как свидетельствуют записи его дневника, охотно следовал этой «методе». Но Пушкин не был, как Вульф, методически расчетлив и холоден в страсти. В письме к брату (1821 г.) он высказал мысль (повторенную потом в «Онегине»), что «чем меньше любишь женщину, тем более вероятности обладать ею», но тотчас же пояснил, что «такая потеха может быть уделом лишь старой обезьяны ХVIII века».

Известен «дон-жуанский список» Пушкина. Известна его влюбчивость, страстность его «африканской натуры». По рассказу брата, Пушкин (живя в Одессе) однажды в припадке ревности пробежал пять верст с обнаженной головой под палящим солнцем по тридцатипятиградусной жаре. Ревность методического Вульфа проявилась бы в иных формах. И все же в вульфовском дневнике есть что-то (трудно судить в какой мере) и от Пушкина: «время было такое».

Уже в 1835—1836 годах Пушкин (простившийся с буйствами молодости) в разговорах с сыном П. А. Вяземского, тогда еще юношей, «систематически действовал» на, его воображение, стараясь обратить его внимание на женщин, убедить «в важном значении для мужчины способности приковывать внимание женщин». «Пушкин — вспоминал П. П. Вяземский — поучал меня, что вся задача жизни заключается в этом; все на земле творится, чтобы обратить на себя внимание женщин; не довольствуясь поэтической мыслью, он учил меня, что в этом деле не следует останавливаться на первом шаге, а итти вперед, нагло, без оглядки, чтобы заставить женщин уважать нас… Он постоянно давал мне наставления об обращении с женщинами, приправляя свои нравоучения циническими цитатами из Шамфора».

Юноше Вяземскому взгляды Пушкина казались уже устаревшими. «Для нашего поколения, — пишет он, — воспитавшегося в царствование Николая Павловича, выходки Пушкина уже казались дикими. Пушкин и его друзья, воспитанные во время наполеоновских войск, под влиянием героического разгула этой эпохи, щеголяли воинским удальством и каким-то презрением к требованиям гражданского строя».

Облик влюбленного Пушкина несколькими беглыми штрихами зарисован в дневнике одной московской барышни (Е.С. Телепневой, — 1827 г.). Влюбленность поэта не была скрыта от глаз посторонних наблюдателей. На балах, на гуляньях Пушкин «говорил только с нею». Когда случалось, что в собрании нет той, кого Пушкин ждал, он «сидел целый вечер в углу задумавшись, и ничто уже не в силах развлечь его…»

В 1828 году Пушкин писал о себе:

Пушкин, вспоминал К. Полевой, — «прежде всего хотел быть светским человеком, принадлежащим к аристократическому кругу; высокое дарование увлекало его в другой мир, и тогда он выражал свое презрение к черни».

В.А. Сологуб в своих воспоминаниях рассказывает: «Главное несчаетие Пушкина заключалось в том, что он жил в Петербурге и жил светской жизнью, его убившей. Пушкин находился в среде, над которой не мог не чувствовать своего превосходства, а между тем в то же время чувствовал себя постоянно униженным и по достатку и по значению в этой аристократической сфере, к которой он имел какое-то непостижимое пристрастие. Наше общество так еще устроено, что величайший художник без чина становится в официальном мире ниже последнего писаря. Когда при разъездах кричали: — Карету Пушкина! — Какого Пушкина? — Сочинителя! — Пушкин обижался, конечно, не за название, а за то пренебрежение, которое оказывалось к названию. За это и он оказывал наружное будто бы пренебрежение к некоторым светским условиям, не следовал моде и ездил на балы в черном галстуке, в двубортном жилете, с откидными ненакрахмаленными воротниками, подражая, быть может, невольно байроновскому джентльменству; прочим же условиям он подчинялся».

Пушкина встречали в большом свете, как поэта, и литератора, — звание, не обеспечивавшее уважения в салонах. Как Чарского из «Египетских ночей» — «в журналах звали его поэтом, а в лакейских — сочинителем». Он жил раздвоенной жизнью: в кругу большого света и в кругу литераторов-разночинцев, не смешиваясь ни с тем, ни с другим.

«Увлекшись в вихрь светской жизни, — пишет литератор К. Полевой, — Пушкин почти стыдился звания писателя». Пушкин, как Чарский, «употреблял всевозможные старания, чтобы сгладить с себя несносное прозвище. Он избегал общества своей братии-литераторов и предпочитал им светских людей, даже самых пустых… Разговор его был самый пошлый и никогда не касался литературы… Он вел жизнь самую рассеянную; торчал на всех балах, объедался на всех дипломатических обедах и был на всяком званом вечере так же неизбежен, как Резановское мороженое. Однако же, он был поэт, и страсть его была неодолима. Когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), Чарский (как и Пушкин) запирался в своем кабинете и писал с утра до поздней ночи. Он признавался искренним своим друзьям, что только тогда и знал истинное счастье. Остальное время он гулял, чинясь и притворяясь…»

К. Полевой, не принадлежавший к аристократии (Пушкин обходился с ним не только холодно, церемонно, но и надменно), с горечью говорит, что Пушкин, как человек высокого ума, «не был глубоко убежден в том, что проповедовал так громко о русском аристократстве: и знатности своего рода, но он играл эту роль постоянно… Он соображал свое обхождение не с личностью человека, а с положением его в свете, и потому-то признавал своим собратом самого ничтожного барича и оскорблялся, когда в обществе встречали его, как писателя, а не как аристократа». «Чванство дворянством непростительно особенно тебе», — писал (1825 г.) Пушкину и К. Ф. Рылеев, а Никитенко в своем дневнике заметил, что Пушкин, «впадая в тон аристократизма», становится неприятным.

В Пушкине, вопреки мнению, высказанному Полевым, действительно, была гордость сознавать себя «шестисотлетним дворянином», к этому требовал он уважения и древнее дворянство свое любил противопоставлять придворным выскочкам. «Придворный хам и эгоист», — писал он (в 1824 году) про графа Воронцова, — видел во мне коллежского секретаря, а я, признаюсь, думаю о себе что-то другое".— «У нас писатели взяты из высшего класса общества», — писал Пушкин (в 1885 году) А. А. Бестужеву. — «Аристократическая гордость сливается у них с авторским самолюбием, мы не хотим быть покровительствуемы равными. Вот чего подлец Воронцов не понимает. Он воображает, что русский поэт явится в его передней с посвящением или с одою, а тот является с требованием на уважение, как шестисотлетний дворянин…»

Но «шестисотлетний дворянин» Пушкин был писателем-профессионалом; он жил литературой (и даже усиленно подчеркивал, что пишет только для денег). Жизненная необходимость заставляла его вращаться в кругах литературных, но аристократическая гордость влекла его в большой свет, где личность оценивалась в зависимости от богатства и чинов. «Он, — писал про Пушкина Никитенко, —хочет прежде всего быть барином, но ведь у нас барин тот, у кого больше дохода». Поэтому Пушкин держался в свете с резкой, намеренно подчеркнутой независимостью и гордостью.

В мемуарах В. И. Сафоновича, есть описание Пушкина на, вечерах у Н.К., Загряжской, У которой бывали «все важные и известные люди того времени». — «На, вечера являлся по временам поэт Пушкин; но он не производил особенного там эффекта, говорил немного, больше о вещах самых обыкновенных. Пушкин составлял какое-то двуличное существо. Он кидался в знать и хотел быть популярным, являлся в салоны и держал себя грязно, искал расположения к себе людей влиятельных и высшего круга и не имел ничего грациозного в манерах и вел себя несколько надменно… Избалованный похвалами своих современников и журналистов, он вносил в свое общество какую-то самоуверенность, которая отталкивала от него знакомых. Он не принадлежал к числу людей, которые могут увлечься откровенностью: всегда в нем было видно стремление быть авторитетом. В высшем кругу это ему не удавалось. Там обыкновенно принимают поэтов и известных артистов совсем с другою целью, и не столько им желают угождать, сколько сами требуют от них угождений…»

Характеризуя Пушкина-собеседника в великосветских гостиных, барон Корф пишет, что «беседы ровной, систематической, сколько-нибудь связной у него совсем не было, как не было и дара слова; были только вспышки: резкая острота, злая насмешка, какая-нибудь внезапная поэтическая мысль; но все это лишь урывками, иногда в добрую минуту».

В свете Пушкина, — по словам В. А. Сологуба, — не любили; «боялись его эпиграмм, на которые он не скупился и за них он нажил себе в целых семействах; в целых партиях врагов непримиримых… Скажет, бывало, колкую эпиграмму и вдруг зальется детским добродушным смехом, выказывая два ряда белых арабских зубов…»

«Свет в свою очередь мстил и, в конце концов, жестоко отомстил Пушкину. Когда Николай I «пожаловал» Пушкина несоответствовавшим его летам званием камер-юнкера, свет получил достаточно пищи для сплетен и шуток. По словам приятеля Пушкина Н. М. Смирнова, камер-юнкерство «взбесило» поэта, «ибо сие звание, точно, было неприлично для человека 34 лет, и оно тем более его оскорбило, что иные говорили, будто бы оно было дано, чтобы иметь повод приглашать ко двору его жену». С тем, что говорили, соглашался и сам Пушкин; в дневнике он писал: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничковом».

«Пушкин, — писала С. Н. Карамзина, — крепко боялся дурных шуток над его неожиданным камер-юнкерством». Шутки, которых боялся Пушкин, основывались на факте, что камер-юнкерство он получил только для того, чтобы жена его могла бывать при дворе. Пушкин сам говорил Нащокину, что Николай I «как офицеришка ухаживает за его женою». Отголосок великосветских насмешек над камер-юнкерством Пушкина сохранен в воспоминаниях Сологуба: «Певец свободы, — пишет он, — наряженный в придворный мундир для сопутствия жене-красавице, играл роль жалкую, едва ли не смешную». Понятно бешенство Пушкина; он «негодовал на царя за то, что он одел его в мундир», но это негодование находило в себе выход только в разговорах с друзьями: не подчиниться «высочайшей воле» Пушкин не мог, хотя, взволнованный пожалованием, «он, будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю». Друзьям едва удалось успокоить Пушкина. Друзья же помогли ему достать и камер-юнкерский мундир «по случаю», чтобы ехать во дворец представляться. Денег на новый мундир у Пушкина, конечно, не было.

Этот ненавистный Пушкину мундир (он называл его полосатым кафтаном) доставил ему немало неприятностей. Когда по этикету требовалось на балу быть в мундире, Пушкин являлся во фраке, когда требовался фрак, он был в мундире; вместо треугольной шляпы Пушкин приезжал в круглой. За свое неумение или нежелание подчиниться установленному этикету Пушкин выслушивал резкие выговоры от графа Бенкендорфа.

Среди литераторов, не принадлежавших к аристократии, Пушкин держался отчужденно, «холодно-церемонно», как записал К. Полевой. «Пушкин, — вспоминал А. И. Дельвиг, — всегда холодно и надменно обращался с людьми мало ему знакомыми, не аристократического круга и с талантами мало известными». В. А. Сологуб (сам аристократ) подтверждает, что Пушкин, как и другие писатели-аристократы, «не смешивался с презренной толпой».

В тридцатых годах русские писатели делились на «литераторов-господ» и на «господ литераторов». Пушкин, принадлежал к первым, с надменной иронией относился ко вторым. Неряшливость литературных нравов того времени отталкивала Пушкина. Он не скрывал своего презрительного отношения к сборищам литераторов в редакциях, книжных лавках и типографиях, где беседа, начинавшаяся обедом с речами и стихами, обычно оканчивалась потасовками или плясками в присядку. Сологуб спросил как-то Пушкина, будет ли он на вечере у одного журналиста. — «Нет, — отрывисто ответил Пушкин, — с тех пор, как я женат, я в такие дома не езжу».

Между тем в действительности Пушкин был вынужден бывать и в тех литературных кругах, которые он так зло высмеивал: