Пушкин за работой

«Поэт», пока его не требует к «священной жертве Аполлон», как все, погружен в житейские заботы, и его «душа вкушает хладный сон», но лишь только до чуткого слуха поэта коснется «божественный глагол», —

И, охваченный «недугом поэзии», поэт, «дикий и суровый», бежит —

Ибо там, в глуши, в уединении — «звучнее —голос лирный, живее творческие сны».

Когда Пушкин говорит в стихах о «недуге вдохновенья», о «божественном глаголе», «Аполлоне» и прочем, он — во власти о традиционных поэтических образов своей эпохи, своего класса. Идущие от античной поэзии образы эти, давно утратившие свое первоначальное, религиозное значение, но еще сохранившиеся в поэтическом словаре, были для Пушкина лишь символами. Этими символами, живыми в поэтическом обиходе, он выражал свои переживания поэта. Поэтические высказывания Пушкина, подтверждаются и его теоретическими соображениями, и биографическими данными.

Пушкин никогда не искал вдохновения. «Искать вдохновения, — писал он, — всегда казалось мне смешной и нелепой причудою; вдохновения не сыщешь: оно само должно найти поэта». На языке стихов это ощущение пришедшего вдохновения Пушкин и называет, пользуясь традиционным образом, «божественным, глаголом», призывающим поэта к «священной жертве» древнему богу поэзии, Аполлону, то есть — к поэтическому творчеству.

В заметке «О вдохновении и восторге» (1824 г.). Пушкин говорит: «Критик смешивает вдохновение с восторгом. Вдохновение есть расположение души к живейшему принятию впечатлений и соображению понятий, следственно и объяснению оных. Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии. Восторг исключает спокойствие — необходимое условие прекрасного. Восторг не предполагает силы ума, располагающего частями в отношении к целому. Восторг непродолжителен, непостоянен, следовательно не в силах произвесть истинное, великое совершенство».

Заметка Пушкина, как это было отмечено еще П. В. Анненковым и позднее подробно развито Н. К. Козминым, направлена против традиционного, архаического взгляда — на исключительную, «божественную» роль вдохновения. (По определению Державина, вдохновение — «не что иное есть, как живое ощущение, дар неба, луч божества. Поэт, в полном упоении чувств своих разгораяся свышним оным пламенем или, скорее сказать, воображением, приходит в восторг, — схватывает лиру и поет, что ему велит его сердце… В прямом вдохновении нет нисвязи, ни холодного рассуждения; оно даже их убегает и в высоком парении своем ищет только живых, чрезвычайных, занимательных представлений».) «Пушкин, — пишет Н. Козмин, — наоборот, был глубоко убежден в неизбежном участии разума в том чрезвычайном подъеме духовных сил, который именуется вдохновением, — и в этом случае поэт являлся последователем рационалистов ХVIII века. Вдохновение нераздельно с деятельностью разума, что отражается в гениальном плане художника, — заявлял Вольтер… Работа ума, то длительная, ровная, то повышенная, но беспрерывная, терпеливая, есть, по словам Бюффона, первый признак гения, чаще других навещаемого вдохновением»².

Поэт Чарский, изображенный Пушкиным в «Египетских ночах», подобно Пушкину, «вел жизнь самую рассеянную; торчал на всех балах, объедался на всех дипломатических обедах и на всяком званом вечере был так же неизбежен, как Резановское мороженое. Однакож, он был поэт, и страсть его была неодолима. Когда находила на него такая дрянь (так называл он вдохновение), Чарский запирался в своем кабинете и писал с утра до поздней ночи».

«Чувствую, что дурь на меня находит, я и в коляске сочиняю», — писал Пушкин в одном из своих писем к жене (1833 г.), определяя вдохновение, как Чарский, весьма, прозаически. И, как Чарский, он, когда на него находила «дурь», искал уединения, спокойствия.

«Почуяв рифмы», Пушкин стремился покинуть город с его «заботами суетного света», спешил уехать в деревню, —

Там, в «строгом уединении» протекали творческие часы поэта.

«Ты не можешь себе вообразить, — писал Пушкин жене из села Михайловского (в сентябре 1835 года), — как живо работает воображение, когда сидим одни между четырех стен, или ходим по лесам, когда никто не мешает нам думать, думать до того, что голова закружится». И в письме из села Болдина: (к П. А. Плетневу, 9 сентября 1830 года). «Ты не можешь вообразить, как весело удрать от невесты, да и засесть стихи писать… Ах, мой милый! что за прелесть здешняя деревня! вообрази: степь, да, степь, соседей ни души, езди верхом сколько душе угодно, пиши дома сколько вздумается, никто не помешает. Уж я тебе наготовлю всячины, и прозы и стихов».

Осень для Пушкина обычно бывала временем творчески плодотворным. В письме к Плетневу (31 августа 1830 года) он писал: «Осень подходит. Это — любимое мое время — здоровье мое обыкновенно крепнет-—пора моих литературных трудов настает».

«Писать стихи любил он преимущественно осенью, — вспоминал Плетнев³. Тогда он до такой степени чувствовал себя расположенным к этому занятию, что и из Петербурга в половине сентября нарочно уезжал в деревню, где оставался до половины декабря. Редко не успевал он тогда оканчивать всего, что у него заготовлено было в течение года. Теплую и сухую осень называл он негодною, потому что не имел твердости отказываться от лишней рассеянности. Туманов, сереньких тучек, продолжительных дождей ждал он, как своего вдохновения».

«Для вдохновения нужно сердечное спокойствие», — говорил Пушкин. Заботы («житейское волненье») всегда мешали его творчеству. Так, осенью 1835 года, озабоченный своими материальными делами, он в письмах из Михайловского все время жалуется жене на беспокойство, мешающее ему всецело отдаться творческому труду. «Я все беспокоюсь и ничего не пишу, а время идет… Писать книги для денег (то есть без вдохновения, не в силу внутренней потребности. — Н.А.), видит бог, не могу… Сегодня. погода пасмурная. Осень начинается. Авось засяду». (Письмо от 21 сентября.) И через четыре дня о том же: «Вообрази, что до сих пор не написал я ни строчки, а все потому, что не спокоен». И еще: «Утром дела, не делаю, а так из пустова в порожнее переливаю. Вечером езжу в Тригорское, роюсь в старых книгах да орехи грызу. А ни стихов, ни прозы писать и не думаю». (Конец сентября 1835 года) Начав работать в таком состоянии беспокойства, Пушкин, недовольный своим трудом, пишет (Плетневу в октябре 1835 года): «…такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось. Пишу, через пень колоду валяю. Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен».

Итак, непременным условием плодотворного творчества для Пушкина было спокойствие и вдохновение, которое у него неразрывно связано с трудом. Кроме пристрастия к дождливой осени, которая удерживала его в комнате над рукописями, никаких особенных причуд, свойственных иным писателям, у Пушкина не было. «Иметь простую комнату для литературных занятий, — пишет его биограф⁴, — было у него даже потребностью таланта и условием производительности. Он не любил картин в своем кабинете, и голая серенькая комната давала ему больше вдохновения, чем роскошный кабинет с эстампами, статуями и богатой мебелью, которые обыкновенно развлекали его».

Когда вдохновение «находило» его, Пушкин писал быстро, беглым почерком занося на бумагу мелькающие образы, свободно льющиеся стихи («В размеры стройные стекались мои послушные слова…»), иногда торопясь записать одни рифмы, как скрепы ещё не возникнувшего стиха. Бесчисленные исправления и перечеркивания в рукописях Пушкина, самый почерк его, стремительный, решительный и быстрый, множество недописанных из-за поспешности слов, — все это говорит о переизбытке образов, мыслей и созвучий; о непрерывном звучании мгновенно возникавших стихов, которые перо едва успевало заносить на бумагу и которые поэт столь же быстро и стремительно зачеркивал, еще не решив, какие слова выбрать, чтобы полнее выразить то, что мелькало в его воображении, когда, «мысли в голове волнуются в отваге, и рифмы легкие навстречу им бегут, и пальцы просятся к перу, перо к бумаге…» Иногда мысль поэта в творческой взволнованности, отклоняясь от основной темы, как река, меняя русло, текла в сторону; основной текст черновой рукописи прерывался набросками других стихов, заметками. Как в альбоме Онегина, в тетрадях Пушкина —

В черновике «Полтавы», которую Пушкин написал исключительно быстро (по выражению Анненкова, «под действием постоянного неизменного вдохновения»), можно видеть, как мысль поэта, отклоняясь от основного потока, идет боковым ходом. В начале поэмы, рисуя поэтический образ Марии, Пушкин, не находя нужных ему слов и выражений, перечеркивает только что написанные стихи, заменяет их другими и снова восстанавливает зачеркнутое. «Как будто удивленный этой досадной остановкой на одном лице, — замечает Анненков⁵, — он вдруг покидает его и под стихами о Марии начинает писать совсем другое.

Творческое волнение Пушкина («И звуков, и смятенья полн...») отражено и в беглых рисунках, которыми испещрены страницы его рукописей. «И эти рисунки, — по замечанию исследователя, — свидетельствуют о том, что поэт конкретно осязал и видел образы, которые ему рисовало его воображение, и в значительной степени объясняют конкретность и ясность пушкинского творчества»⁶. Поэт, не находя слов для выражения мелькающих перед ним образов, закреплял их в рисунках, таких же быстрых, стремительных и твердых, как его почерк, и столь же выразительных, как его стихи.

По очень верным наблюдениям А.М. Эфроса, посвятившего рисункам Пушкина специальное исследование, рисунок в пушкинских рукописях «появлялся в творческих паузах, в малых перерывах стихописания, в минуты критической остановки, во время коротких накоплений или разрядов поэтической энергии»⁷. Когда стихи возникали легко и свободно, когда перо записывало нужные слова, рисунки отсутствовали.

Но лишь только течение стиха замедлялось, и перо начинало все чаще и чаще перечеркивать «неоконченные стихи», тотчас же эта творческая пауза заполнялась рисунками, — появлялись росчерки, профили, фигуры, возникавшие по ассоциации, находившиеся в той или иной связи с перечеркнутыми стихами; нередко связь этих рисунков с поэтическими замыслами, ясная для Пушкина, для нас остается загадочной. Иногда, прежде чем возникли даже первоначальные наброски стихов, перо Пушкина уже рисовало мелькавшие перед ним образы будущего творения; иногда рисунки возникали одновременно с набросками планов и программ задуманных поэм, драм, художественной прозы. Так, поэме «Цыгане», начало которой находится между черновыми строфами II и III глав «Евгения Онегина», предшествует программа (в квадратных скобках — зачеркнутое Пушкиным).

Тут же Пушкин набросал рисунки: среди них — фигура с бубном; на следующей странице — опять рисунки: медведь и два шатра; в шатре цыганка кормит грудью ребенка. Лаконически записывая план будущей поэмы, поэт уже ясно видел ее центральные образы, весь фон, на котором развертывается ее действие, и его перо твердыми линиями набрасывало эти «цыганские» рисунки, являющиеся графическим дополнением к плану поэмы.

Творческое волнение, вдохновение у Пушкина было неразрывно связано с трудом, но труд его был, как он сам определил «вдохновенным». В цитированной выше заметке «О вдохновении» Пушкин говорит о необходимости постоянного труда, «без коего нет истинно великого». О неразрывности вдохновения, труда и размышления свидетельствует каждая строка его черновых рукописей. «Рукописи Пушкина, — пишет Я. Грот, — служат красноречивыми документами его необыкновенного трудолюбия. По бесчисленным поправкам в его произведениях можно судить, как не легко он удовлетворялся тем, что выходило из-под пера его, как шло к нему самому название взыскательный художник… каких, наконец, усилий стоило ему то совершенство формы, та ровность отделки, которых он достигал во всех своих стихах»⁹.

Что же возможно извлечь из этой черновой записи? О чем могут рассказать ее перечеркнутые строки?

Какое-то воспоминание Пушкина о том, как он, влюбленный, шел за нею по горам, взволновало его («Душа стесняется лирическим волненьем…»); зазвучала мелодия еще не уловленного им стиха, и он торопится закрепить на бумаге мелькающие в воспоминании образы: склон гор, свой жадный или робкий взор, который «замечал следы ноги ее прелестной». Он зачеркивает слова, едва написав их, подыскивает выражения, которые с наибольшей точностью и выразительностью могли бы передать все то, что столпилось в его воспоминании; тут же он для себя делает пометку о каком-то замечании своего кишиневского приятеля Алексеева, которое было сделано тем по поводу Цирцей, и, отчеркнув после этой пометки быстро набросанные строки, снова начинает набрасывать ту же картину, но уже более законченными стихами, выросшими из неоконченных, выше им только что зачеркнутых. Из этой второй части черновика и незачеркнутых слов первой уже можно извлечь до известной степени законченные стихи:

В той же тетради, через несколько страниц находится другой черновой набросок, в котором повторяются некоторые детали приведенного: («милый след» — «Коснуться ног твоих устами». — «Нет, никогда средь бурных дней» и другие). Запевшие для слуха Пушкина созвучия вызваны снова воспоминанием о ней, но уже в иной обстановке. Это обстоятельство заставляет П.Е. Щеголева¹⁴ предполагать, что первый набросок («За нею по наклону гор») является самостоятельным замыслом и что Пушкин лишь воспользовался некоторыми стихами из этого наброска для следующего:

Последние строки этого черновика Пушкин уже не дописывает (мы передали их через тире — — —); они настолько уже оформились для него, звучат настолько ясно, что он спешит как бы обозначить лишь стиховой узор, торопливо записывая начало стихов, а последние два стиха, можно сказать, даже не записывает, а передает волнистыми линиям, слабым намеком на буквенную запись.

Этот второй черновой набросок, приступая к которому Пушкин еще колеблется в выборе местоимений — ты или она, — переписывается в сводку, в которой заметно то же колебание, но первые четыре стиха в сводке ложатся на бумагу уж уверенно, без помарок; в более законченном виде заносятся и другие стихи, которые Пушкин берет не только из второго, но и из первого черновика. Однако свой беловой вид сводка очень быстро утрачивает; ее снова покрывает густая сеть исправлений и перечеркиваний:

Пометка, сделанная Пушкиным в первом черновике о замечании Алексеева относительно Цирцей, отразилась в этом третьем черновике: Цирцеи¹⁶ заменены Армидами¹⁷. Вероятно, Алексеев как-нибудь заметил Пушкину, что наименование Цирцеями не подходит к веселым подругам юности и что наименование их Армидами более уместно. Поэт принял к сведению замечание своего приятеля.

Перемарав сводку, этот третий черновик, Пушкин смог переписать стихи уже прямо набело; они звучали для него настолько законченно, что он сразу же на первом попавшемся под руку листке (в данном случае попалось письмо к брату)¹⁸ торопливо, не дописывая строк, почти мнемонически, записал то, что, как золотую руду, он добыл из пластов трех черновых записей:

Эти стихи — ХХХIII строфа первой главы «Евгения Онегина». Приведенные здесь три черновые записи этой строфы, полные исправлений, вариантов и зачеркиваний, показывают, как рой разнообразных образов, вызванных одним и тем же воспоминанием, толпился в момент «лирического волненья» в сознании Пушкина. Мы видим, как возникали, сменяя одна другую, «легкие» рифмы, прежде чем вылился целый законченный стих; как. зазвучавшая мелодия стихотворения, еще не выкристаллизовавшегося в стройное сочетание стихов, диктовала поэту ряд образов, которые он торопился занести на бумагу, записать то или иное сравнение, эпитет, рифму, как тотчас же зачеркивал их, заменяя другими, и отбрасывал эти замены, заменяя их новыми или же опять возвращаясь с зачеркнутому, стремясь с наибольшей выразительностью и гармоничностью передать овладевшую его сознанием тему — воспоминание о ней, (среди гор… у моря… под скалою…). Если даже первую черновую запись («За нею по наклону тор») принять за самостоятельный замысел, то перенос некоторых выражений из нее во второй черновик и в сводку и общность темы и лирической настроенности (воспоминание о ней — следы ее ноги, которых поэт не смел, но желал коснуться устами…) — заставляют думать, что в сознании Пушкина поэтические образы первого черновика и последующих звучали одной мелодией, связанные одной лирической темой. Переброска же стихотворных строк и даже целых строф из старых черновиков в новые обычная манера Пушкина. (Об этом будет сказано дальше.)

Итак, лирическая тема трех черновых записей — воспоминание о ней. Выбор слов в стихах, повторяющихся в черновиках, показывает те усилия Пушкина, с которыми он добивался выразительности поэтических образов, музыкальности своих стихов. В одной из заметок он писал: «Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота, но в чувстве соразмерности и сообразности». Если внимательно вглядеться в поправки Пушкина, то в каждой из них ощутительно это «чувство соразмерности и сообразности».

Возьмем два стиха в окончательной редакции:

В первом наброске Пушкин колеблется в выборе эпитета к слову «дней»; он ставит «бурных», а ранее еще какой-то, зачеркнутый и не поддающийся прочтению; во втором наброске записанный мнемонически эпитет к «дней», надо думать, тот же, что в третьем — «пылких», перешедший в окончательную редакцию; эпитет «бурный» откинут потому, что во втором и третьем черновиках он перенесен в другой стих, поставлен в сочетании иных слов:

Кроме того, эпитет «пылких», заменивший «бурных» более выразителен для дней кипящей младости; кипящий и пылкий выражают одно понятие — жар юности, «огнь любви» (в третьем наброске). Поэтому и выражение «мятежной младости», данное в первой редакции, во второй и в третьей заменено «кипящей младости». Слово «юность» заменено словом «младость», можно думать, в целях достижения наибольшей музыкальности стиха плавные звуки мла как бы перекликаются с звуками пыл (в слове «пылких»); «младость» звучит более громко, чем глухое «юность»; сочетание слов «кипящей младости моей» с ударными звуками, а — я наиболее подходит для выражения вскрика, страстного желания:

Подчеркиваем в этом отрывке выразительно звучащие, как бы напряженные звуки, а — я, смиряемые плавностью. созвучий пыл — мла — лал, мла — ми — пла — ла.

Пушкин, — писал о его музыкальной выразительности Брюсов, — «искал опpeделенных звуковых сочетаний», его стихи «закономерны в звуковом отношении», и это «в сочетании с выразительностью языка, яркостью образов и глубиной мысли» и дает им «предельную завершенность»¹⁹.

Наблюдения над исправлениями пушкинских стихов, над их вариантами могут служить темой самостоятельного большого этюда или даже целого исследования; но примеры, здесь приведенные, все же дают понятие о творческой работе Пушкина, о его высоком мастерстве, о неразрывности вдохновения и труда, о чем свидетельствует каждая строка его черновых рукописей. «Поучительно видеть, — писал Анненков, — как из страницы, кругом исчерченной и, можно сказать, обращенной в самую мелкую сетку поправок, вытекает стихотворение, чистое, как алмаз, с роскошной игрой света и в изумительной отделке»²⁰.

Не утомляя читателей транскрипцией черновиков, приведем несколько вариантов из поэмы «Медный Всадник», показывающих творческую работу поэта.

Всем известны стихи, которыми начинается «Вступление» к этой поэме:

Первоначально эти строки имели следующий вид:

Пушкин, сначала назвавший основателя Петербурга по имени, совершенно сознательно заменил имя смелым «Он». К этой замене Пушкин пришел не сразу. В рукописи начальные стихи вступления имеются еще и в таком варианте:

Изучавший рукописи «Медного Всадника» В.Я. Брюсов²¹ пишет: «Следя за работой Пушкина, видишь, как он создает стройное целое из первоначального хаоса — мыслей и образов, как постепенно он совершенствует каждый стих и взамен слов, уже ярких и метких, умеет находить еще более прекрасные. Для русского поэта не может быть лучшей школы, как вникать в поправки Пушкина, стараясь разгадать, почему он отказался от такого-то сочетания звуков, почему один эпитет предпочел другому, почему изменил или откинул то или иное выражение».

Из незачеркнутых строк этого черновика исследователь извлекает следующее:

Дальше идет неполный стих: зачеркнутое «Для чувств» и одно незачеркнутое слово «всего». Кроме того, следует заметить, что строка «Для любопытства, моего» поставлена, предположительно. Пушкиным написано: «Для любопытного моего»; возможно, что это — простая описка (описки нередки в автографах Пушкина), но возможно, что при дальнейшей обработке наброска слово «любопытного», как явно нарушающее размер стиха, было бы заменено каким-либо иным; о возможно, что вся эта строка была бы изменена под напором других стихов. Вникая в исправления, которыми покрыт черновик, можно только смутно догадываться о творческом замысле. Зачеркнутое имя польского поэта Мицкевича («Мицкевич созреет»), неясное в ритмическом узоре торопливой записи черновика, в дальнейшем (если бы Пушкин развил упоминание о нем) было бы связано с темой всего стихотворения. Точно так же получило бы развитие зачеркнутое слово «роман», которым Пушкин обозначил какую-то мелькнувшую мысль, быть может, о своем творчестве, о плане того романа, который он мог бы написать, утратив молодость, но не охладев душою, еще полный воспоминаниями, «снами воображенья». Угадывая мысль поэта в обломках этого незавершенного замысла (в зачеркнутой фразе «Что в смерти доброго»), исследователь сближает ее с другой элегией Пушкина (1830 г.) «Безумных лет угасшее веселье»:

Возможно, что эта, элегия, как из зерна, выросла из приведенного незаконченного отрывка: они связаны общностью лирической темы.

Богатый запас черновиков и набросков нередко служил Пушкину (как это было замечено выше) источником, откуда он черпал материал для вновь создаваемых стихов. Можно привести много примеров переносов отдельных стихов, а иногда и целых строф из одного произведения в другое.

В черновике «Евгения Онегина» после ХVII строфы второй главы следовала строфа, начинавшаяся стихами:

В окончательной редакции романа эти стихи были откинуты, но Пушкин перенес их в поэму «Цыганы»:

В 1823 году Пушкин начерно написал ХIV строфу первой главы «Евгения Онегина» в таком виде (приводим ее, не давая транскрипции черновика):

Строфа эта не вошла в окончательную редакцию романа, но через год Пушкин воспользовался как поэтической заготовкой для новой поэмы «Граф Нулин» восемью слегка измененными стихами из этой откинутой строфы, применив сравнение с жеманным котом к влюбленному графу, который крадется на свидание:

Стихотворение «Я пережил свои желанья» возникло на полях черновика поэмы «Кавказский пленник»; по всей вероятности, оно должно было входить в речь пленника. После стихов —

Пушкин на полях рукописи быстро, одними началами стихов записал то, что в дальнейшем, может быть, имел в виду включить в речь героя поэмы:

О подобном приеме мнемонической записи уже говорилось.

При окончательной обработке поэмы эти строки включены в нее не были. Однако, в «поэтическом хозяйстве» Пушкина заготовка эта не пропала; выделив набросок из текста поэмы, он обработал его, как самостоятельное лирическое стихотворение. В другой тетради Пушкина это отколовшееся от поэмы стихотворение приняло следующий вид:

В этой редакции элегии мы видим развитие первоначальной, беглой записи, сделанной на полях «Кавказского пленника». К двум строфам прибавлена третья; в некоторые стихи, по сравнению с первым наброском, внесены изменения («мои желания» переделаны на «свои желанья»; «плоды душевной пустоты» — «плоды сердечной пустоты»). В этой редакции элегия — была, впервые напечатана в 1885 году в «Новостях литературы». Печатая элегию в отдельном издании своих стихотворений (1826 г.), Пушкин снова переделал вторую строфу, которая приняла такой вид:

Второй стих третьей строфы:

Пушкин изменил на

Вопросу об использовании Пушкиным своих черновиков в качестве материалов для новых произведений, о его «самоповторениях» посвящены главы в упомянутой уже книге М. Гофмана и в книге В. Ходасевича «Поэтичсекое хозяйство Пушкина. Лгр. 1924.

Поставив эти редкие вехи, Пушкин пишет письмо Татьяны стихами:

Письмо не отступает от намеченного прозой плана, но его «сухие указания» развиваются в ряд поэтических образов²⁷.

Лаконизм пушкинских планов и программ поразителен. В немногих словах, в сжатых и скупых фразах Пушкин вмещает целый ряд картин, эпизодов, драматических положений. Грандиозному замыслу трагедии «Борис Годунов» предшествует следующий план:

Этот план, однако, был выполнен Пушкиным лишь в общих чертах, но не в подробностях. Например, в плане отсутствует любовная интрига (Дмитрий — Марина), занимающая в трагедии значительное место.

Из скупой и сжатой манеры планов и программ Пушкина, как это верно отметил Д.П. Якубович²⁸, выросла и его сжатая, быстрая и ясная проза.

Главными достоинствами художественной прозы, ее основными элементами Пушкин считал «мысли и мысли», «точность и опрятность». Свойственное стихам «лирическое волнение» нигде, за самыми редкими исключениями, не прорывается в его прозе, с эпическим спокойствием стройно развивающей нить повествования.

Мы видели, какое значение придавал Пушкин плану художественного произведения. Сюжетная проза Пушкина требовала от него особенно тщательных «соображений» в разработке планов; нужно было тщательно взвесить и обдумать все положения действующих лиц, сцепление событий, наметить ход повествования и прочее. В подготовительных набросках, планах и программах, предварявших художественную прозу, Пушкин внимательно обдумывает и передумывает обо всех путях и извилинах, по которым должны пойти и действовать его герои и второстепенные персонажи. То или иное положение, отмеченное им в одном плане, отвергается в другом, сюжет меняется и в основной линии и в деталях. Как пример колебаний и обдумываний при разработке Пушкиным плана можно привести два отрывка из первоначальной программы к «Капитанской дочке».

Герой, названный в программе Башариным, а в одном из черновых набросков повести Буланиным, в окончательной редакции — Гринев. Сравнение приведенной программной записи с повестью показывает, что Пушкин многое изменил в своем первоначальном замысле. В повести Гринев послан своим отцом не в гвардию, а в Оренбургский гарнизон; привозит его туда не отец, а едет он в сопровождении своего дядьки Савельича и т. д. Сюжет повести в его основной завязке построен на спасении Гринева Пугачевым во время бурана, тогда как в программе намечалась иная ситуация: Башарин-Гринев спасает башкирца, который в свою очередь спасает его после взятия крепости Пугачевым.

Планы и программы, как это видно из приведенного примера, в процессе творчества Пушкина имели большое значение для выработки сюжета. Как шахматист обдумывает наиболее верные и нужные в данной ситуации ходы шахматных фигур, так Пушкин-прозаик подолгу обдумывает все ходы своих героев; он ставит и переставляет те указующие вехи, по которым должно пойти повествование.

К работе над планами и программами у Пушкина примыкает и подбор эпиграфов, которые часто он отмечает для себя еще до того, как произведение им написано. Очевидно, эпиграфы, дающие тон целому произведению или отдельным главам его, служили Пушкину при разработке плана тоже указующими вехами. В бумагах Пушкина сохранился лист с подбором эпиграфов к повести «Арап Петра Великого», оставшейся неоконченной. Нужно заметить, что в тридцатых годах прошлого века, существовала мода на эпиграфы; Пушкин, как это можно видеть из его переписки, подыскивал эпиграфы с особенной тщательностью. Так, в рукописи к "Выстрелу" («Повести Белкина») был поставлен эпиграф из "Евгения Онегина". «Теперь сходитесь»… Отдавая «Повести» в печать, Пушкин заменил этот эпиграф другим, из Баратынского: «Стрелялись мы», но продолжал думать об эпиграфах. Наблюдавшему за изданием Плетневу он пишет: «Кстати об эпиграфах. К Выстрелу надобно приискать другой, именно в Романе в семи письмах А. Бестужева в Полярной звезде: У меня остался один выстрел, я поклялся еtс. Справься, душа моя». В печатном тексте к "Выстрелу" дано два эпиграфа: из Баратынского и А. Бестужева, но не из "Романа в семи письмах" (как ошибочно указал Пушкин Плетневу), а, из другого его рассказа, «Вечер на бивуаке»: «Я поклялся застрелить его по праву дуэли (за ним остался еще мой выстрел)».

Уяснив себе схему, план произведения, Пушкин принимался за писание. Разумеется, в живой ткани повествования, выраставшей на канве плана, получались новые рисунки, новые сочетания красок, возникавшие в процессе творчества; в плане лишь общими линиями был намечен костяк произведения.

Представить себе все стадии творческой работы Пушкина над прозой значительно труднее, нежели над стихом. Отсутствие черновых рукописей некоторых прозаических произведений, отсутствие авторских корректур, незавершенность многих замыслов, — все это во многом скрывает от нас приемы работы Пушкина-прозаика. Тем не менее, имеющиеся материалы свидетельствуют о том, что эти приемы, в основе своей, такие же, как и для стихов.

Черновые рукописи его прозаических произведений (не только художественных, но и критических и исторических, даже писем) испещрены поправками. Он иногда по нескольку раз перерабатывал черновики. Стремление к сжатости заставляло Пушкина сокращать длинноты, выпускать целые эпизоды, отвлекающие внимание от основной нити повествования. Он вычеркивает и заменяет отдельные слова и выражения, чтобы достичь наибольшей точности и выразительности.

Как пример стилистической работы Пушкина, приведем отрывок из черновой рукописи последней главы повести «Арап Петра Великого»²⁹ (Располагаем строки так, как они расположены в рукописи, обозначая курсивом надписанное над строкой; в квадратных скобках — зачеркнутое).

Что же мы видим, всматриваясь в перечеркнутые строки этого черновика?

Над первой же фразой заметна усердная работа Пушкина, желающего возможно точнее представить читателю жилище пленного шведа³⁰.

Он начинает: «В нижнем жилье дома»; зачеркивает это предложение, заменяя общее понятие «жилье» более конкретным: «в тесной комнатке»; а немного ниже «комнатка» заменяется словом «каморка», еще более выразительно определяющим скромное жилище (зачеркнуто же было и другое определение комнатки — «род чулана»). Отыскивается и наиболее подходящее местоположение этой каморки; пишется: «из сеней направо», а другое добавочное указание «под лестницей» зачеркивается; наконец, возникает фраза: «В доме Гаврилы Афанасьевича из сеней направо находилась тесная каморка» и добавляется: «с одним окошечком». Далее, уже с большей легкостью возникают фразы, в которых описывается обстановка каморки. «В ней стояла простая кровать, покрытая байковым одеялом. Перед окошком стоял маленький столик, на котором, лежали открытые старые ноты. На стене висел старый синий мундир и его ровесница треугольная шляпа». Первая фраза в этом описании исправлениям не подвергается, но в следующие две вносятся поправки и дополнения. Эпитет столика «маленький» зачеркивается, как ничего не определяющий (так как большого столика не бывает) и заменяется конкретным — «еловый». Эпитет к нотам — «старые» — зачеркивается, так как он уже применен к слову «мундир». Попытка заменить сочетание «его ровесница, треугольная шляпа» другим: «его современница» — отвергается, зато к нотам, лежащим на столике, добавляется «догорала сальная свечка». Продолжая описание каморки, Пушкин строит фразу: «Под нею гвоздиками была прибита картинка, изображающая Карла ХII верхом». Потом добавляются детали: картина была прибита не четырьмя, как принято, а «тремя» (зачеркнуто «двумя») гвоздиками, — деталь, тоже рисующая бедность каморки, ее заброшенность; к слову «картинка» находится эпитет: «лубочная»; это — тоже черта бедности, картинка дешевая. Но другие детали, уточняющие описание картинки, которые было наметил Пушкин: «с шутливой надписью; с мудреной надписью славянскими буквами» — отбрасываются; в этом сказался его художественный реализм: он описывает лишь те предметы и в тех деталях, которые можно заметить в каморке при тусклом свете догорающей сальной свечи. Фраза «Звуки флейты раздавались в смиренной сей обители» возникла после нескольких перечеркиваний; первоначально было набросано: «В этой бедной каморке», но зачеркнуто, так как слово «каморка» уже есть в начале черновика, и, кроме того, образ «смиренная обитель» дополняет впечатление, которое уже создалось у читателя описанием бедного жилья. Определение звуков флейты: «фальшивые», «марш» откинуты, так как пленный швед — танцмейстер, стало быть — обладает музыкальным слухом, и флейта его не может фальшивить, а о том, что он наигрывает марш, говорится в следующей фразе: «Пленный танцмейстер» (делается вставка «уединенный ее житель») в колпаке и в китайчатом халате услаждал скуку зимнего вечера, наигрывая старинный шведский марш, напоминающий ему время его бурной юности". Сначала было написано, что пленный услаждал флейтой «уединение», но слово это зачеркнуто, так как он в этой же фразе назван уединенным жителем; отвергнуто и слово «праздник» и выбрано слово «скука», наиболее верно выражающее настроение пленного шведа-старика в уединенной каморке; эту скуку и можно усладить звуками старинного шведского марша, напоминающего бедному танцмейстеру «бурное время его юности» (зачеркнуто «бурное славное время»).

В рукописи, более поздней, чем приведенный черновик, Пушкин делает еще ряд исправлений текста: столик стоит не «перед окошком», а «перед кроватью» (этим еще более подчеркивается теснота каморки); картинка прибита не под треуголкой, а над ней; фраза «в смиренной сей обители» заменена: «в этой смиренной обители», «китайчатый халат» заменен «китайчатым шлафроком»; пленный наигрывает «старинные шведские марши» (множественное число вместо единственного), что более выразительно: свою скуку он услаждает не одной, а разнообразными мелодиями; «время его бурной юности изменено на: «веселое время его юности»: эпитет «веселое» более выразителен по контрасту со скукой зимнего вечера.

То использование материалов из запасов старых черновиков, которое практиковалось Пушкиным при создании новых стихотворных произведений, встречается и в его работе над прозой. Он нередко переносит целые куски прозы из одного черновика в другой. Так, оставив недовершенными главы «Истории села Горюхина», Пушкин перенес из них в «Дубровского» целый отрывок, подвергнув его самой незначительной переработке.

Получив это стихотворение, Пушкин ответил Вяземскому следующим критическим разбором (в письме от 14 августа 1825 года):

См. другие части издания «Живой Пушкин»: